Таким образом, желая избежать самого страшного – римского военного катка в своей стране, - сторонники поспешной капитуляции, наоборот, скорее накликали его на свою голову. В Пергаме разгорелось многолетнее восстание Аристоника, за первые поражения от которого римляне в конечном итоге, не скупясь, отомстили мирному населению. (Кстати, Аристонику в рамках черного пиара инкриминировали «социально-революционные» мотивы и прочий «экстремизм-терроризм», но на самом деле он был столь же мало социальным революционером, как и нынешнее руководство ДНР и ЛНР. Освобождение рабов с целью пополнить ряды армии – это стандартная тактика, использовавшаяся в античную эпоху в том числе и самими римлянами)

Во-вторых, если народ и элита некоторой страны слишком легко отказываются от возможности защищать свою свободу, то новые господа догадываются, что со своим имуществом те готовы распрощаться столь же легко и безропотно. Провинция «Азия», в которую был преобразован Пергам, стала притчей во языцех фискального гнета, мздоимства и произвола со стороны римских властей и частных предпринимателей-откупщиков, получивших право взимать налоги с населения. Десятки тысяч людей из-за налоговых недоимок были вынуждены продавать в рабство свои семьи или самим становится рабами. Римские магистраты бессовестно обирали целые города. Ненависть некогда «проамериканского» населения к Риму стала столь всеобщей, что в последовавшем через полвека восстании и погроме римлян («Эфесская вечерня») главную роль играли богатые города Эгейского побережья, которые во времена выступления Аристоника из трусости сохраняли лояльность Риму.

В следующие полвека территория Пергама почти непрерывно была то полем военных действий во внешних и гражданских войнах Рима, то объектом военных реквизиций, а ее жители гибли от рук солдатчины и страдали от военных поборов. Дополнительным ударом по экономике стал расцвет пиратства в Средиземноморье, на которое римляне долгое время смотрели сквозь пальцы. Таким образом, для этой процветающей и богатой страны переход под римскую юрисдикцию добровольным и ненасильственным путем обошелся гораздо большей мерой страданий и разрушений, чем для многих других стран, включенных в Римскую Империю военной силой, после должного сопротивления.

В этом контексте интересно сравнить Пергам с Карфагеном. Хотя история взаимоотношений этих двух стран с Рим различается кардинально, кончили они примерно одинаково. Карфаген был самым страшным врагом Рима за всю его историю, но последние полвека своего существования он пытался загладить свою вину лакейством и капитулянтством. Однако это не помогло, римляне своими дикими требованиями спровоцировали народное восстание и уничтожили город. Цари Пергама, напротив, были верными римскими слугами с самого начала, причем инициативными слугами, типа поляка Бжезинского, не раз подталкивавшими Сенат двигаться дальше на пути Гегемонии. И Пергам они передали Риму превентивно, без всякой войны и даже без намека на угрозу таковой. Но в последний момент часть элит и населения предсказуемо «взбрыкнули», и в итоге наказание, по сути, оказалось одинаковым с Карфагеном.

Следует пояснить, что, хотя столица карфагенян была уничтожена полностью, но для большинства других городов страны пунийцев переход под прямую римскую юрисдикцию прошел относительно безболезненно. Утика, город №2 пунийской Африки, даже улучшила свое положение, превратившись в лидера нации. Серьезный ущерб этой территории был нанесен уже позже, во времена гражданской войны Цезаря и Помпея, когда обосновавшиеся здесь республиканцы проводили стратегию выжженной земли. В целом, если усреднить по региону, суммарный ущерб, нанесенный элитам и населению карфагенских владений за время Великого Поворота, вряд ли превосходит ущерб, нанесенный населению и элитам Пергамской державы. Но пунийцам хотя бы было понятно, за что их «утюжат»: их предшествующие войны с Римом давали повод для римской мести и по-человечески объясняли римскую жестокость. У бедных пергамцев не было даже такой отрады.

Это хороший исторический урок: на этапе Великого Поворота готовность к капитуляции не вознаграждается, и лакействующих шестерок в итоге может постигнуть даже худшая участь, чем открытых врагов Гегемона. На эту тему любит писать Алексей Богословский: «В политике и войнах рассуждения на тему "мы всегда можем задрать лапки к верху" это наживка для дураков. Даже безоговорочная капитуляцию это не гарантия спасения от Гааги или Нюрнберга». Идея «капитуляции как последнего выхода», который (якобы) всегда открыт для элиты, уставшей бороться с Римом, - это иллюзия Эры Вассалов. В Эру Лакеев правила меняются. Само понятие «капитуляции» к лакеям неприменимо: они изначально для Хозяина только «скот», который должен выполнять приказы без ропота и пререканий, причем их судьба не является предметом переговоров, а зависит исключительно от сиюминутной прихоти Хозяина. Захочет Хозяин поджарить лакея на медленном огне, просто для развлечения – принимай с охотой, и цени, что твоя жизнь (и смерть) хотя бы в таком качестве были полезны Господину. Лакей должен радоваться, если своей бессмысленной смертью хоть на секунду улучшит настроение Хозяина. Именно такой самоотверженности ждет сегодня Америка от подвластных элит, а их потакание инстинкту самосохранения рассматривается как бунт, требующий усмирения. Собственно, это и понятно: низведение Планеты до конгломерата муниципальных атомов требует уничтожения всех элит, которые находятся выше муниципального уровня. Гегемон хочет от них не капитуляции и покорности, а показательной самоликвидации, причем настолько радикальной, чтобы на освободившемся от них месте не возникли новые элиты с претензией на автономию.

В заключение этой саги об обманутых капитулянтах приведу отрывок из Аппиана, где описывается реакция карфагенян, когда они узнали о коварстве Рима и о том, что своим лакейством они не только не спасли свой город, но, наоборот, оставили его безоружным перед лицом неизбежного уничтожения.

«И тут начались несказанные и безумные стенания; так, говорят, менады в вакхическом исступлении произносят дикие, нечеловеческие речи. Одни стали мучить и терзать, как виновников этого коварства, тех из старейшин, которые внесли предложение дать заложников; другие так поступали с теми, кто советовал выдать оружие; иные бросали камнями в послов, как вестников бедствий; иные разбежались по городу. Тех италийцев, которые еще были среди них, так как это бедствие надвинулось неожиданно и без всякого объявления, они подвергли различным мучениям, приговаривая, что они отплачивают им за заложников, за выдачу оружия и за обман. Весь город наполнился стенаниями и воплями гнева, страхом и угрозами; на улицах они связывали своих самых близких и бежали в святилища, как в убежища; они поносили богов, говоря, что они не могли охранить самих себя. Другие же бросились к арсеналам и плакали, видя их пустыми. Иные бежали к верфям и оплакивали корабли, выданные вероломным врагам. Некоторые звали по именам слонов, как будто те были еще здесь, они поносили и своих предков и самих себя, говоря, что следовало, не передавая ни кораблей, ни слонов, не внося дани, не передавая оружия, умереть вместе с родиной, когда она была в полном вооружении. Более же всего гнев их разжигали матери заложников; как некие эриннии из трагедии, они с завыванием кидались на каждого встречного, напоминая о выдаче детей и о своих предсказаниях; они насмехались над ними, говоря, что боги должны защищать их вместо детей. Небольшая часть, которая еще не потеряла головы, стала запирать ворота и вместо катапульт сносить на стену камни.

Совет в тот же день постановил воевать и объявил об освобождении рабов; полководцем же избрали для внешних действий Гасдрубала, которого раньше они присудили к смертной казни, имевшего уже собранными двадцать тысяч человек. И кто-то быстро отправился к нему с просьбой не помнить зла на отечество, находящееся в крайней опасности, и не возлагать на него теперь ответственности за то, что по необходимости из-за страха перед римлянами несправедливо сделано против него. Внутри же стен полководцем был выбран другой Гасдрубал, внук Массанассы по дочери. Они отправили послов и к консулам, вновь прося перемирия на тридцать дней, чтобы отправить посольство в Рим. Потерпев неудачу и на этот раз, они почувствовали в себе удивительную перемену и решимость лучше претерпеть что угодно, чем покинуть город. В результате перемены настроения их быстро наполнила бодрость. Все государственные и священные участки и все другие обширные помещения были превращены в мастерские. Работали вместе и мужчины и женщины и днем и ночью, отдыхая и получая пищу посменно в назначенном размере. Они вырабатывали каждый день по сто щитов, по триста мечей, по тысяче стрел для катапульт; дротиков и длинных копий пятьсот, и катапульт, сколько смогут. Для того чтобы их натягивать, они остригли женщин ввиду недостатка в другом волосе». (Аппиан, Римская история, Книга VIII)


Этот отрывок отчасти дает ответ на вопрос «Что делать?» в аналогичной ситуации. «Запирать ворота и сносить на стену камни». Похоже на то, что старик Аппиан здесь под видом исторического очерка набросал для будущего универсальную программу народно-патриотической революции. Эту программу потом понимающие люди «под копирку» использовали в течение последующих тысячелетий. Не отсюда ли французские революционеры вычитали идею «женщин-фурий», как значимой революционной силы, а якобинцы - идею всеобщей трудовой мобилизации?

Впрочем, главный пункт этой программы - растерзание национал-предателей, - революционеры, похоже, всякий раз изобретают самостоятельно. Чистка элиты от национал-предателей и ликвидация национал-предательских социальных лифтов - это верный знак для населения и средних слоев, что дело пошло всерьез. Когда о «патриотическом повороте» рассуждают без надетых на пики отрубленных вельможных голов и повешенных за ноги «квислингов», это всего лишь часть торга относительно условий капитуляции. Поверившие в такое «вставание с колен» управленцы среднего звена и народные массы будут неизбежно преданы и наказаны вдвойне. В этом смысле репрессии против «ленинской гвардии» палачей и шпионов в 30-е годы были не только элементом внутренних разборок в руководстве СССР, но жертвоприношением для снискания народного доверия, без которого патриотический подъем 41-45 гг. вряд ли был бы возможен.

Якобинская Франция и осажденный Карфаген равным образом демонстрируют еще одно интересное качество патриотического террора против элитарных национал-предателей: это не только проявление мстительности, но и вполне конструктивная мера, освобождающая скованную энергию народа. Карфаген после растерзания капитулянтов буквально ожил, вышел из спячки, и хотя стратегически все было уже проиграно, но даже в этой безнадежной ситуации люди приободрились и сумели продержаться целых три года. Это не случайность: национал-предательство - не просто политическая позиция, оно связано с внутренней порчей человека, с универсальной ненавистью к позитивным проявлениям человеческой природы. Если национал-предатели занимают в социуме командные высоты, то они омертвляют все вокруг себя, блокируют творческую энергию тысяч людей. Поэтому истребление высокопоставленных национал-предателей оборачивается столь мощным «допингом» для страны, который компенсирует и непрофессионализм новой власти, и «перегибы» террора. Это хорошо показал опыт якобинцев, которые, совершая кучу глупостей, в военной сфере и в сфере национальной мобилизации смогли добиться большего, чем более просвещенные и компетентные революционеры первой волны, и даже больше, чем старая французская элита, несмотря на ее профессионализм и нерастраченные ресурсы Франции.

Эти соображения парадоксальным образом меняют смысл репрессивной политики в адрес национал-предателей. Взрослое общество может позволить себе свободу слова и плюрализм мнений в политике, поэтому идея уничтожить «пятую колонну» просто для того, чтобы заткнуть ей рот, неприемлема и аморальна. Но открыто высказываемая политическая позиция – лишь вершина айсберга национал-предательства. Последнее оказывает гораздо большее разрушительное действие помимо политики, в тех прикладных сферах жизни, где его представители занимают командные высоты. В этом смысле российские национал-предатели в элите должны быть наказаны не за их сиюминутные симпатии к украинскому нацизму (это только маркер), а за их деструктивное влияние на развитие экономики, культуры и общественной жизни в России в течение последних двух десятилетий. В общем случае, мудрое патриотическое правительство, сохранив обществу возможность высказывать любые мнения, и даже отчасти поощряя различных «мелких сошек» на антинациональную пропаганду, тем самым будет провоцировать на «каминг аут» тех национал-предателей, которые, по своему статусу и влиянию, нанесли существенный ущерб и представляют действительную опасность.
http://culturgy.livejournal.com/9798.html